Неточные совпадения
Ты говорил со
мной в тиши,
Когда
я бедным
помогалаИли молитвой услаждала
Тоску волнуемой души?
— Есть у
меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но
помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги, каких уж теперь нет. Меньшому из слуг будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!» Если гость как-нибудь себя не так поведет, так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.
Прежде, покамест был помоложе, так
мне казалось, что все дело в деньгах, что если бы
мне в руки сотни тысяч,
я бы осчастливил множество:
помог бы бедным художникам, завел бы библиотеки, полезные заведения, собрал бы коллекции.
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко
мне приходят мужики из его деревни. «Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем от рук отбились,
помогать в работах не хотят, все в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
Употреблю все, чтобы
помочь вам сделаться тем, чем вы должны быть, чем вам назначила быть ваша добрая, внутри вас же самих заключенная природа ваша, чтобы не даром была любовь ваша ко
мне, чтобы
я, точно, был кормилец ваш!»
— Ужасное невежество! — сказал в заключенье полковник Кошкарев. — Тьма средних веков, и нет средств
помочь… Поверьте, нет! А
я бы мог всему
помочь;
я знаю одно средство, вернейшее средство.
— Ну, полно, брат, экой скрытный человек!
Я, признаюсь, к тебе с тем пришел: изволь,
я готов тебе
помогать. Так и быть: подержу венец тебе, коляска и переменные лошади будут мои, только с уговором: ты должен
мне дать три тысячи взаймы. Нужны, брат, хоть зарежь!
Бутылка кахетинского
помогла нам забыть о скромном числе блюд, которых было всего одно, и, закурив трубки, мы уселись:
я у окна, он у затопленной печи, потому что день был сырой и холодный.
После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна — но на дворе было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати — ничего не
помогало.
Я знал, что эта невыносимая жажда — признак приближения конца, и сказал это Печорину. «Воды, воды!..» — говорила она хриплым голосом, приподнявшись с постели.
— Помилуйте, — говорил
я, — ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он не догадывается, что вы частию
помогли Азамату? А
я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу.
Я знаю, что год тому назад она ему больно нравилась — он
мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
— Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они
помогают, что кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки всё ни с места… Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку. Уж
я их знаю,
меня не проведут!
Нечего делать,
я нанял шесть быков и нескольких осетин. Один из них взвалил себе на плечи мой чемодан, другие стали
помогать быкам почти одним криком.
«Действительно,
я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он
мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но чем теперь-то он
мне может
помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то что ж
я сделаю?
Мне разве того теперь надобно? Право, смешно, что
я пошел к Разумихину…»
— А что отвечал в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: «Все богатеют разными способами, так и
мне поскорей захотелось разбогатеть». Точных слов не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На всем готовом привыкли жить, на чужих
помочах ходить, жеваное есть. Ну, а пробил час великий, тут всяк и объявился, чем смотрит…
— Вследствие двух причин к вам зашел, во-первых, лично познакомиться пожелал, так как давно уж наслышан с весьма любопытной и выгодной для вас точки; а во-вторых, мечтаю, что не уклонитесь, может быть,
мне помочь в одном предприятии, прямо касающемся интереса сестрицы вашей, Авдотьи Романовны. Одного-то
меня, без рекомендации, она, может, и на двор к себе теперь не пустит, вследствие предубеждения, ну, а с вашей помощью
я, напротив, рассчитываю…
— Ну, слушай:
я к тебе пришел, потому что, кроме тебя, никого не знаю, кто бы
помог… начать… потому что ты всех их добрее, то есть умнее, и обсудить можешь… А теперь
я вижу, что ничего
мне не надо, слышишь, совсем ничего… ничьих услуг и участий…
Я сам… один… Ну и довольно! Оставьте
меня в покое!
Вам без занятий оставаться нельзя, а потому труд и твердо поставленная перед собою цель,
мне кажется, очень бы могли вам
помочь.
Все это, как вы понимаете, с целью поссорить
меня с матерью и сестрой, внушив им, что
я расточаю, с неблагородными целями, их последние деньги, которыми они
мне помогают.
Не для того, чтобы матери
помочь,
я убил — вздор!
— Видя таковое ее положение, с несчастными малолетными, желал бы, — как
я и сказал уже, — чем-нибудь, по мере сил, быть полезным, то есть, что называется, по мере сил-с, не более. Можно бы, например, устроить в ее пользу подписку или, так сказать, лотерею… или что-нибудь в этом роде, — как это и всегда в подобных случаях устраивается близкими или хотя бы и посторонними, но вообще желающими
помочь людьми. Вот об этом-то
я имел намерение вам сообщить. Оно бы можно-с.
— Нет, Соня, нет, — бормотал он, отвернувшись и свесив голову, — не был
я так голоден…
я действительно хотел
помочь матери, но… и это не совсем верно… не мучь
меня, Соня!
— Так
я и думала! Да ведь и
я с тобой поехать могу, если тебе надо будет. И Дуня; она тебя любит, она очень любит тебя, и Софья Семеновна, пожалуй, пусть с нами едет, если надо; видишь,
я охотно ее вместо дочери даже возьму. Нам Дмитрий Прокофьич
поможет вместе собраться… но… куда же ты… едешь?
— Это, брат, невозможно; из чего ж
я сапоги топтал! — настаивал Разумихин. — Настасьюшка, не стыдитесь, а
помогите, вот так! — и, несмотря на сопротивление Раскольникова, он все-таки переменил ему белье. Тот повалился на изголовье и минуты две не говорил ни слова.
— Вот тут, через три дома, — хлопотал он, — дом Козеля, немца, богатого… Он теперь, верно, пьяный, домой пробирался.
Я его знаю… Он пьяница… Там у него семейство, жена, дети, дочь одна есть. Пока еще в больницу тащить, а тут, верно, в доме же доктор есть!
Я заплачу, заплачу!.. Все-таки уход будет свой,
помогут сейчас, а то он умрет до больницы-то…
Я штуку вижу: ему просто хочется
мне помочь; но прошлого года
мне было не надо, а нынешний год
я только приезда его поджидал и решился взять.
«Двадцать копеек мои унес, — злобно проговорил Раскольников, оставшись один. — Ну пусть и с того тоже возьмет, да и отпустит с ним девочку, тем и кончится… И чего
я ввязался тут
помогать? Ну
мне ль
помогать? Имею ль
я право
помогать? Да пусть их переглотают друг друга живьем, — мне-то чего? И как
я смел отдать эти двадцать копеек. Разве они мои?»
Простите, право, как бог свят,
Хотела
я, чтоб этот смех дурацкий
Вас несколько развеселить
помог.
Видал Федюш на свете
я, —
Которым их друзья
Вскарабкаться наверх усердно
помогали,
А после уж от них — скорлупки не видали!
—
Я вам
помогу… вы… любили?.. — насилу выговорил Штольц — так стало больно ему от собственного слова.
— Кто ж будет хлопотать, если не
я? — сказала она. — Вот только положу две заплатки здесь, и уху станем варить. Какой дрянной мальчишка этот Ваня! На той неделе заново вычинила куртку — опять разорвал! Что смеешься? — обратилась она к сидевшему у стола Ване, в панталонах и в рубашке об одной
помочи. — Вот не починю до утра, и нельзя будет за ворота бежать. Мальчишки, должно быть, разорвали: дрался — признавайся?
— Не брани
меня, Андрей, а лучше в самом деле
помоги! — начал он со вздохом. —
Я сам мучусь этим; и если б ты посмотрел и послушал
меня вот хоть бы сегодня, как
я сам копаю себе могилу и оплакиваю себя, у тебя бы упрек не сошел с языка. Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет. Дай
мне своей воли и ума и веди
меня куда хочешь. За тобой
я, может быть, пойду, а один не сдвинусь с места. Ты правду говоришь: «Теперь или никогда больше». Еще год — поздно будет!
— Он женится! Хочешь об заклад, что не женится? — возразил он. — Да ему Захар и спать-то
помогает, а то жениться! Доселе
я ему все благодетельствовал: ведь без
меня, братец ты мой, он бы с голоду умер или в тюрьму попал. Надзиратель придет, хозяин домовый что-нибудь спросит, так ведь ни в зуб толкнуть — все
я! Ничего не смыслит…
— Можно, Иван Матвеевич: вот вам живое доказательство —
я! Кто же
я? Что
я такое? Подите спросите у Захара, и он скажет вам: «Барин!» Да,
я барин и делать ничего не умею! Делайте вы, если знаете, и
помогите, если можете, а за труд возьмите себе, что хотите, — на то и наука!
Вспомнил
я, что некогда блаженной памяти нянюшка моя Клементьевна, по имени Прасковья, нареченная Пятница, охотница была до кофею и говаривала, что
помогает он от головной боли. Как чашек пять выпью, — говаривала она, — так и свет вижу, а без того умерла бы в три дни.
Городничий. Жаловаться? А кто тебе
помог сплутовать, когда ты строил мост и написал дерева на двадцать тысяч, тогда как его и на сто рублей не было?
Я помог тебе, козлиная борода! Ты позабыл это?
Я, показавши это на тебя, мог бы тебя также спровадить в Сибирь. Что скажешь? а?
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то
я готов служить сию минуту. Моя обязанность
помогать проезжающим.
Вспомнишь, бывало, о Карле Иваныче и его горькой участи — единственном человеке, которого
я знал несчастливым, — и так жалко станет, так полюбишь его, что слезы потекут из глаз, и думаешь: «Дай бог ему счастия, дай
мне возможность
помочь ему, облегчить его горе;
я всем готов для него пожертвовать».
— Мы с ним большие друзья.
Я очень хорошо знаю его. Прошлую зиму, вскоре после того… как вы у нас были, — сказала она с виноватою и вместе доверчивою улыбкой, у Долли дети все были в скарлатине, и он зашел к ней как-то. И можете себе представить, — говорила она шопотом. — ему так жалко стало ее, что он остался и стал
помогать ей ходить за детьми. Да; и три недели прожил у них в доме и как нянька ходил за детьми.
— Но если женщины, как редкое исключение, и могут занимать эти места, то,
мне кажется, вы неправильно употребили выражение «правà». Вернее бы было сказать: обязанности. Всякий согласится, что, исполняя какую-нибудь должность присяжного, гласного, телеграфного чиновника, мы чувствуем, что исполняем обязанность. И потому вернее выразиться, что женщины ищут обязанностей, и совершенно законно. И можно только сочувствовать этому их желанию
помочь общему мужскому труду.
—
Я буду, — отвечала Варенька. — Они собираются уезжать, так
я обещалась
помочь укладываться.
Письмо было от Облонского. Левин вслух прочел его. Облонский писал из Петербурга: «
Я получил письмо от Долли, она в Ергушове, и у ней всё не ладится. Съезди, пожалуйста, к ней,
помоги советом, ты всё знаешь. Она так рада будет тебя видеть. Она совсем одна, бедная. Теща со всеми еще зa границей».
А каким образом знание сложения и вычитания и катехизиса
поможет ему улучшить свое материальное состояние,
я никогда не мог понять.
— Это несчастие роковое, и надо признать его.
Я признаю это несчастие совершившимся фактом и стараюсь
помочь и ей и тебе, — сказал Степан Аркадьич.
—
Я была в молодости влюблена в дьячка, — сказала княгиня Мягкая. — Не знаю,
помогло ли
мне это.
«Ну, он умирает, ну, он умрет к весне, ну, как
помочь ему? Что
я могу сказать ему? Что
я знаю про это?
Я и забыл, что это есть».
— Ну вот,
я очень рад или, напротив, очень не рад, что сошелся со Спенсером; только это
я давно знаю. Школы не
помогут, а
поможет такое экономическое устройство, при котором народ будет богаче, будет больше досуга, — и тогда будут и школы.
— Да, он пишет, что вы переехали, и думает что вы позволите
мне помочь вам чем-нибудь, — сказал Левин и, сказав это, вдруг смутился, и, прервав речь, молча продолжал итти подле линейки, срывая липовые побеги и перекусывая их.
—
Я понимаю, друг мой, — сказала графиня Лидия Ивановна. —
Я всё понимаю. Помощь и утешение вы найдете не во
мне, но
я всё-таки приехала только затем, чтобы
помочь вам, если могу. Если б
я могла снять с вас все эти мелкие унижающие заботы…
Я понимаю, что нужно женское слово, женское распоряжение. Вы поручаете
мне?
— Не с этим народом, а с этим приказчиком! — сказал Левин, вспыхнув. — Ну для чего
я вас держу! — закричал он. Но вспомнив, что этим не
поможешь, остановился на половине речи и только вздохнул. — Ну что, сеять можно? — спросил он, помолчав.
— Может быть, и нельзя
помочь, но
я чувствую, особенно в эту минуту — ну да это другое —
я чувствую, что
я не могу быть спокоен.